Хотя кое-кто и поговаривал еще с утра, что гроза нависла смутной угрозой над иссушенным, испепеленным днем, все же, по мнению большинства обитателей того крохотного кусочка Вселенной, который именуется Москвой, ничто таковой не предвещало. И это, не смотря на то, что над землей довольно назойливым, хотя в то же время и неопознанным летающим объектом, нависла жирная лиловая туча.

К полудню деревья притихли, и стало парить.

А часам к четырем тишина на несколько секунд стала абсолютной, мир замер, словно перед фотосъемкой, затем последовала сама фотосъемка - блеснула бесшумно вспышка молнии, огненным зигзагом вспоров набухшее небо. И несколькими мгновеньями спустя грохнул гром. Его раскаты стремительно пронеслись над Сретенкой, заглушив автомобильные гудки, и рассыпались по паутине тихих переулков. Из какой-то глухой подворотни с визгом шарахнул ветер, взметая перед собой столбы пыли и - обрушился ливень, будто он только и дожидался того, чтобы хлынуть через распоротое брюхо отяжелевшего, как туша левиафана, неба. Сточные канавы заполнились пузырящейся водой.

Не взирая на некоторых предусмотрительных прохожих, которые уже раскрыли над собой свои спасительные зонтики, не смотря на эти одинокие фигурки, на улице тот час же сделалось пустынно.

 Как-то быстро стемнело, и в зарождающихся сумерках на вымершей притихшей Сретенке возник странный субъект неопределенного возраста, одетый в чёрный костюм и цилиндр, с неподвижным, будто застывшим темно-коричневым взглядом из-под нависающих колючих бровей, и производящий профессорским обликом своим впечатление внушительное.

И, тем не менее, еще нечто необычное примешивалось к его располагающей импозантности - рядом с ним ступал, чуть прихрамывая, здоровенный взъерошенный то ли ворон, то ли грач, угрюмо и даже с оттенком какой-то строгости мерцающий антрацитовыми глазами.

Необычный господин и чёрный птах медленно вышли из Большого Сухаревского переулка как раз в тот момент, когда прогрохотали первые трескучие раскаты обрушившейся грозы, и хлынул ливень.

Мужчина то ли опечаленно, то ли укоризненно покачал головой и неожиданно быстрым размашистым шагом, пройдя несколько кварталов, подхватил на руки нахохлившуюся птицу и нырнул в приземистый и унылый Сергиевский переулок, где и исчез.

 А на улице уже творилось бог знает, что. Вода, словно ожившая и взбесившаяся, исхлестывала тротуары, и, по-видимому, начиналось великое половодье, если не сказать, потоп.

Глава 2. Сон Арчибальдушки

Ах, как сладко под мерный шум дождя погружаться в сон, когда все тело в истоме, голова тяжелеет, веки смыкаются, но вы еще не забываете все напрочь и еще смакуете это состояние блаженной дремоты, продлеваете удовольствие, как кошка, заигрывающая с обреченной мышкой, и уж только потом отдаетесь мягким ласкающим волнам наплывающих на вас видений.

Арчибальд Иванович Востриков, в кругу приятелей и знакомых просто Арчибальд, а в ласковом и замкнутом кругу заботливых притязаний своей тетушки совсем уж просто - Арчибальдушка, пребывал сейчас именно в таком состоянии, окутанный добрыми объятиями своего древнего и добротного дивана.

Он нежился, он томился, как молоко на медленном огне и блаженствовал, овеваемый причудливыми видениями. Его пухленькие губки вытянулись в причмокивающую дудочку и  намечающееся брюшко, которое может намечаться, когда перевалило за тридцать, тихо колыхалось в такт медленному размеренному дыханию.

 А видения его действительно были причудливы, никогда он таких еще не видывал за свою добросовестную законопослушную жизнь. Он впоследствии рассказывал, что, как только закрыл глаза, тут же будто бы провалился куда-то, и его со всех сторон обступила тьма, как любопытствующие зеваки обступают какое-нибудь происшествие, приключившееся по вине такого же, как и они, зеваки.

Было сладостно, но отчего-то и жутковато. Едва проступающим, но все же ощутимым диссонансом приглушенно зазвучали нотки беспокойства в его безмятежно посапывающей душе.

Внезапно он ярко и ощутимо, настолько ярко и так ощутимо узрел пред собой огромную смоляного цвета птицу, то ли ворона напоминающую, то ли грача, что хотел уж было зажмуриться, но глаза его итак были закрыты. И он только подивился необычайной живости образа.

Птица с деловым видом и старательно чистила большой клюв о сильные крючковатые лапы, затем вдруг уставилась на Вострикова и каркающим фальцетом вопросила: 

- Чего же ты нежишься, Арчибальд? Пока ты тут нежишься, вода затопляет улицы, и придется, наверное, плоты строить. А ты безмятежно устроился и храпачка давишь.

На мгновение птица умолкла, прищелкнув пролетающую мимо мошку, но, проглотив насекомое, продолжила:

- Ну да ладно, ты, я вижу, никак не реагируешь. Что с тебя возьмешь? Дрыхни дальше.

И столь же внезапно, как и появившись, птица взмахнула тяжелыми крылами, сорвалась с места и полетела прочь.

 А бедный Арчибальдушка, смутившийся от привидевшейся сцены, изо всех сил уж старался проснуться, но, увы, попытки его были бесплодны, словно управляли им теперь более могучие внешние силы, природа которых представлялась ему таинственной и непостижимой. И почти тот час новое видение ворвалось в его растревоженный сон - крупный субъект в цилиндре с насупленным взором вонзил в него острые зрачки и, вдруг, с неожиданной мягкостью в голосе тихо произнес: 

- Ты все спишь, Арчибальдушка. Ну что ж, спи, спи. Гляди только, как бы пожалеть об этом не пришлось.

Востриков что-то силился крикнуть в ответ, но звук его застрял где-то в глубине гортани, и ему пришлось быстро глотнуть, чтобы застрявший звук не мешал дышать.